Ольга Брюс

о няня, но она не может оставаться с нами двадцать четыре на семь. Да, мне приходится ненадолго оставлять их с ней, но потом всё своё время я отдаю детям. Поэтому не могу лечь в больницу, ходить по обследованиям и думать только о себе. – Татьяна Владиславовна, поймите…– начал Соколов, но она перебила его: – Может, мне и не дано увидеть, как они растут, может, мне осталось мало. Но то время, которое у меня ещё есть, я проведу с ними. Слышите меня? Не в больницах, не под капельницами, а с ними. – Это опасная позиция, – возразил врач, повышая голос. – Вы должны бороться. Ради них же. – Я борюсь, – ответила Татьяна, поднимаясь. – Всю жизнь борюсь. А вы не ждите меня больше здесь. Я не приду. Она развернулась и пошла к двери, не слушая, как Соколов что-то говорит ей вслед. Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и остановилась, прижавшись спиной к холодной стене. Слёзы душили её, но она не позволяла им пролиться. Она поплачет, но не здесь и не сейчас. Только с одним человеком она могла себе позволить быть слабой женщиной, и всё сейчас отдала бы, лишь бы прижаться к его плечу и разрыдаться, обвиняя эту жизнь в несправедливости. Но он никогда не позволял ей даже мечтать об этом. И лишь однажды, всего на одну секунду коснулся её губ, вложив в это прикосновение всё, о чём она, всю жизнь как нищий на паперти, молила его. Татьяна вышла на улицу, села в машину и завела мотор. Руки дрожали, но она не обращала на это внимания. Она ехала домой, к детям. К Платону, который ждал её с нетерпением. К крошечной смуглянке Алёнке, которая становилась всё шустрее день ото дня. К той жизни, которую она должна была успеть прожить. *** Придорожная забегаловка при мотеле считалась не самой худшей на этом участке трассы. Здесь всегда было людно: дальнобойщики, курьеры, случайные путники, семьи, едущие на юг. Пахло жареным луком, крепким кофе и дешёвым табаком. На стойке блестели потёртые подносы, за окнами гудели фуры, а в углу хрипел старый телевизор, показывая бесконечные новости ни о чём. Василина работала здесь за пятерых, вкалывая как проклятая. Она носила подносы, протирала столы, мыла полы, чистила овощи, когда было нужно, становилась у печи и жарила пирожки, а ещё принимала заказы и улыбалась, когда хотелось отвернуться. И терпела. Терпела всё. Приставания, шлепки по заду, сальные шуточки, которые отпускали мужики, пропахшие соляркой и потом. – Вась, а Вась, – окликнул её грузный дальнобойщик с рыжей щетиной, когда она ставила перед ним тарелку с борщом. – А чего это ты такая грустная? Мужика, что ли, нет? – Есть, – огрызнулась Василина беззлобно. – Не удовлетворяет, что ли? – хохотнул другой шофёр камаза. – Ишь, злая какая сегодня. – Тебя забыла спросить, какой мне быть, – огрызнулась Василина. – Слышь, ты чё дерзкая-то такая, – заржал он и хлопнул её по округлившемуся заду. – Ух, какая! Василина хлопнула его по руке и отошла, не оборачиваясь. Раньше она бы заорала на нахала, вцепилась бы ему в лицо, расцарапала до крови, как дикая кошка. Но это раньше. Теперь она просто уставала. Внутри всё выгорело, осталась только серая пустота и желание дожить до конца смены, а потом упасть на кровать в подсобке, где хозяин разрешал ей ночевать. Она взяла следующий поднос и пошла вдоль столиков. За окном моросил дождь, машины шуршали по мокрому асфальту, и в этом шуме было что-то убаюкивающее. Она почти не смотрела на посетителей, просто выполняла привычные движения. И вдруг остановилась. За дальним столиком у стены сидел человек. Черноволосый, смуглый, с тяжёлым, хмурым взглядом. Он не ел и не пил. Просто сидел и смотрел на неё, не отводя взгляда. И этот взгляд был таким знакомым и невозможным здесь, в этой придорожной дыре, что поднос выскользнул из её рук и с грохотом рухнул на пол. Тарелки разлетелись, борщ разлился по линолеуму, по чьим-то ботинкам. Люди обернулись, кто-то выругался. Василина не слышала их. Она смотрела на человека за столиком. Тимур… Тимур, брат Марата. – Чёрт… Он не двинулся. Только чуть приподнял руку и сделал короткий жест –

Полынь - 2, глава 51 Татьяна остановилась у кабинета с табличкой «Невролог Соколов Виктор Павлович», подняла руку, чтобы постучать, но тут же убрала её. Может, всё-таки не стоит, и лучше жить, ничего не зная? Но нет, она не трусиха. Она коротко постучала по гулко ответившему ей дереву и заглянула в кабинет: – Виктор Павлович, можно? – А-а-а, Татьяна Владиславовна… Да-да, конечно… Доктор поднялся, жестом указал ей на стул и снова сел, не сводя с неё глаз. Она выглядела хуже, чем в первый визит. Бледная, с тёмными кругами под глазами, осунувшаяся. Она села, положила сумочку на колени и приготовилась слушать. – Татьяна Владиславовна, – начал Соколов, подвигая к себе бумаги. – Я получил результаты вашего обследования и пригласил вас, чтобы обсудить ситуацию подробнее. Расскажите, как вы себя чувствуете. Беспокоят ли вас головные боли? – Бывают, – ответила Татьяна равнодушно. – Раньше, правда, реже, сейчас повторяются чаще. – Какие они по характеру? Давящие, пульсирующие, распирающие? Утром, вечером? Татьяна пожала плечами. – Утром не такие выраженные. Просто как будто что-то сжимает изнутри. Иногда так, что глазам больно. Вечером голова болит сильнее, иногда до тошноты. Спасаюсь только лекарствами. Соколов кивнул и сделал пометку на листе бумаги. – Головокружения? Слабость? Утомляемость? – Всё есть, доктор, – кивнула Татьяна. – Но это вполне объяснимо: у меня очень насыщенные дни, и я устаю так, что к вечеру не могу встать с дивана. Голова кружится, когда резко встаю. Или, когда наклоняюсь. Бывает, что в глазах темнеет. – Судороги? Онемение? Покалывания в руках или ногах? Татьяна задумалась на секунду. – Руки немеют иногда по утрам, пальцы не слушаются, пока я не разомну их. Иногда просыпаюсь среди ночи от судорог в ногах. Боль, конечно, очень сильная. Я, как деревянная, еле встаю с кровати, но похожу немного, и мышцы возвращаются в тонус. Виктор Павлович, так ведь бывает у всех молодых мам. Это же от усталости, да? От того, что я всё время на ногах, с детьми. – У всех, да не у всех, – ответил Соколов. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и Татьяна вдруг почувствовала себя неуютно. Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. – Доктор, раз уж вам всё обо мне известно, может, подскажете, что мне со всем этим делать? Соколов откинулся на спинку кресла и постучал пальцами по столу. – Для начала нужно пройти полное обследование, Татьяна Владиславовна. И прежде всего сделать МРТ головного мозга. Татьяна напряглась. Что-то в его голосе было такое, от чего по спине пробежал холодок. – МРТ? Зачем? Вы что-то нашли? – Я ничего не нашёл, потому что не смотрел, – ответил он мягко. – Но симптомы, которые вы описываете, требуют более серьёзной диагностики. – Чего вы боитесь, доктор? – спросила Татьяна прямо. – Скажите как есть. Соколов помолчал. Потом вздохнул и посмотрел ей в глаза. – Я знаю вас как сильную женщину, Татьяна Владиславовна. Вы производите впечатление человека, который привык справляться с трудностями. Поэтому я скажу вам прямо. Я подозреваю, что у вас опухоль головного мозга, поэтому нам нужно как можно скорее подтвердить или опровергнуть моё предположение. И если я не ошибаюсь, и мы выявим у вас опухоль, надо в кратчайшие сроки выяснить её вид и на какой стадии она находится. Татьяна замерла. Слова врача ударили её наотмашь, и она, невольно отшатнувшись, смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. В горле пересохло, сердце забилось где-то в висках. – Вы хотите сказать, – начала она медленно, – что у меня может быть какая-нибудь глиобластома, и я скоро умру? – Я не был бы так категоричен, – ответил Соколов осторожно. – Современная медицина располагает методами лечения. Но сейчас вам нужно всё своё время посвятить обследованиям и лечению. Это не терпит отлагательств. Татьяна вдруг рассмеялась. Смех был резким, невесёлым, почти злым. – Всё своё время? Доктор, вы понимаете, о чём просите? У меня двое детей. Маленьких. Совсем маленьких. А я одна. У меня нет мужа, нет родственников, которые могли бы мне помочь. Есть тольк

десь повернулась. Вот здесь шагнула в сторону ямы. Яма... Он подошёл к ней, прикрытой еловыми лапами. Отбросил их. Внутри лежала скомканная дерюга, пропитанная тем самым вонючим раствором, от которого у него снова запершило в горле, зацепил её сучковатой палкой, вытащил, помял в руках, в сердцах отшвырнул её на землю. Так и есть. Девка пряталась здесь, была у него под носом, а старуха нарочно разлила эту вонь, чтобы сбить собак со следа. Хитрая ведьма. – Чего тебе тут надо, пёс? Что рыскаешь? Голос раздался за спиной так внезапно, что Данила вздрогнул. Он обернулся и увидел Голиндуху, которая стояла в двух шагах от него, опираясь на палку. – Убирайся, прихвостень барский, покуда цел… Она замахнулась и не сильно ударила его по спине палкой и замахнулась снова. Данила не почувствовал боли и не стал уворачиваться. Он просто протянул руку, схватил палку и сломал её пополам, как сухую ветку. Старуха усмехнулась, обнажая беззубый рот. – Ишь ты, силища окаянная, – проскрипела она. – Медведь, а не человек. Данила шагнул к ней. Он был выше её на две головы, шире в плечах, и в его глазах горела ярость. – Где она? – спросил он, чеканя каждое слово. – Где девка? Ты её укрывала. Я знаю, следы видел. Говори, ведьма старая, не то худо будет. Голиндуха не отступила. Она плюнула в него, глядя снизу вверх, и засмеялась скрипучим, дребезжащим смехом, от которого у Данилы свело зубы. – Ищи, Данила-пёс, ищи-свищи, – прошамкала она. – Нет её тут. Ушла. А куда ушла, не скажу, хоть режь меня, хоть жги, не скажу. – И сожгу, – пригрозил Данила. – Барыне скажу, что ты беглых укрываешь. Она тебя живьём сожжёт. – Барыня твоя меня давно сжечь грозится, – усмехнулась Голиндуха. – Да только руки коротки. Ей до меня не дотянуться, а мне ей не поклониться. А ты… – она ткнула в него скрюченным пальцем, – ты пёс. И останешься псом. Пока барыня тебя не выгонит. А выгонит она тебя скоро. Чует моё сердце, скоро. Данила схватил старуху за горло и принялся трясти, требуя признаться, где беглянка. Но старуха не боялась ни его, ни смерти, и это бесило Данилу больше всего. Ударив Голиндуху так, чтоб она потеряла сознание, он связал ей руки, перебросил через плечо и понёс к коню. А там перекинул поперёк, вскочил в седло и, морщась от старушечьего запаха, галопом погнал коня прочь от проклятой землянки. *** – Бабушка-а! – прятавшаяся в густых терновых зарослях Арина, выбралась из укрытия, раздирая колючками руки и лицо. Старуха сама велела ей сидеть там, покуда Данила-пёс не уберётся восвояси. Но ни та, ни другая не ожидали, что верный псарь Салтычихи увезёт старуху с собой. И теперь Арина, не успевшая спасти пожалевшую её Голиндуху, растерянно всплеснув руками, посмотрела по сторонам и поспешила вслед за Данилой. Она не смогла бы простить себе, если бы несчастная старушка пострадала из-за неё… А от Данилы, он сам говорил, добра ждать никому не приходилось…